и почему кто-то так долго соображает.

Филимонова, которая и слезы над фильмом или книгой не выдавит, разревелась на всю ночь. До моментальной истерики меня могут довести исключительно три человека. Один, из которых практикует это последнее время с завидной регулярностью. У меня земля из-под ног ушла, когда я услышала, что самый родной мне в буквальном смысле человек думает обо мне такое. Что же тогда думают остальные? Нет, меня не заботит, просто с открытого балкона я слышу страшный, противный, пугающий шепот. Я зачем-то не еду в Страсбург, зачем – не знаю. Но я исправлю эту досадную ошибку. Я не кусаю локти, я уже ничего не хочу. Ни отношений, ни фейерверков и конфетти вокруг – ничего. Я хочу быть стертой, забытой, прошлой и несуществующей. Я уже в прошлом. Я мешаю своему я существовать, занудствуя и растирая круги туши до ушей.
Нет в моем плане ни Парижа, ни Лондона, ни Вены, ни даже Мюнхена. Меня нет в плане Путина. Мои карты закончились раньше игры, а в этой нужно было держаться до конца. Что ж, джокер провалился в трещину рассохшегося старинного дубового стола, подпортив картину ежедневности.
Я и в чертовом университете не нахожу прошлогодней отдушины, проваливая простейшие задания со страшным треском, витая уже не в облаках, а пунцово-черных тучах. Я ухожу с работы, я бросаю учебу, я ломаю ногти и скоро буду готова состричь волосы до длины челки. Во мне нет искры, во мне нет загадки, я универсальное говно, годное только для удобрения жизни других, которые надломили меня, подпилили, зажгли спичку, дав мне возможность любоваться на крах собственной меня. Хочу снова голубые глаза вместо этой серой безжизненности, светлые волосы, розовые колготки и улыбки родителей, как тогда, лет в 5, когда каждый вздох вносил в мою жизнь красочность и волшебство, давая мне понять, что смысл есть. Я готова разбить камеру об стену, чтобы из нее звонко вылетели зеркала, останки матрицы, а линзы сломленного объектива со всего размаху врезались бы в щиколотки, как когда-то в чьи-то осколки от бокалов ручной работы. Я наломала столько дров за этот месяц, сколько за все скромные метр-шестьдесят-лет своей жизни не сделала. Я не жалею, из-за, пожалуй, единственного принципа моей жизни – ни о чем не жалеть. Я слишком часто раздаривала улыбки тем, кому они не нужны были. Забыла оставить парочку про запас для себя самой, глупая. Я понимаю, все это крокодиловые слезы, не хватает только чебурашки и мандаринов для полного комплекта. Черт побери, я не понимаю только одного – зачем, а? И, увы, что-то не дошло, в ответ мне только категоричные часы – тик-так, тик-так.

а к черту, правда?
я плюну и разотру.

как тогда в шесть лет в испании, арбузы слишком сладкие. вакуумный хлопок пробок от вина. террасы и ореховое мороженое по ночам.
я растеряю эти крокодиловые слезы в танце. как тогда на Рамбле в Барселоне, я забуду обо всем, кроме того, что когда-нибудь все закончится.
уймите свои тазобедренные кости, сейчас мой выход. все равно назад уже ничегошеньки не вернуть. я буду петь, сводя с ума. до потери своего прокуренного голоса. а потом мы выпьем еще по рюмочке сангрии и пойдем стирать свои ноги в кровь, выплясывая то, что творится в сердце. да так, что у кого-то начнется чечетка.

закрой свои глаза пока не поздно, иначе увидишь собственное падение в чужих.

я закрываю глаза, а зрачки продолжают хаотично рисовать картины, которые сгорят с солнечным светом.
по телевидению и радио "о банальном" звучит противно как "об анальном", но никто уже не смеется.
мое лицо начинает медленно сереть от той дряни, что засела внутри.

сегодня, завтра и вчера - мне ответы не полагаются. это я хочу и жду слишком многого.
я просто думаю как бы поскорее покончить с тем. что так меня мучает. последнее время - это жизнь.
с ней так быстро не порвешь, она навязчива до невозможности.
остается только закурить первую сигарету третьей сегодняшней пачки и продолжить гнить изнутри.

зачем вы добавляете меня в друзья?
сказочник умер вместе с пульсом в висках.

я ни о чем не жалею.

я просто вдохну морозный воздух полной грудью, достану из холодильника бутылку смородинового вина, разбавлю немного прохладной водой.
и наслажусь вечером, зная, что теперь у меня новая осень.

Самая серая осень на свете, без каких-либо задатков золотистого одеяла, обернулась самым фееричным приключением в жизни этого мокрого города.
В понедельник утром я проснулась стопроцентно влюбленной, а во вторник утром, к счастью, или, к сожалению, нашла объект этого идиотизма.
Мои дожди проходят под музыку Барри Вайта, пока кто-то до боли знакомый, но совершенно забытый, тихонько мокнет под балконом, вид с которого открывается на мою сокровенную вселенную.
Тихонько мурлыча себе под нос какую-то самбо-мелодию, я попадаю на пляжи Рио, где такой гладкий, шелковый песок, где волны шлифуют пустоту в сердце, где Иисус приветливо улыбается точкам людей, где-то между домов.
Пока ты неспешно переворачиваешь страницы журналов, ломая ногти с диким скрежетом, в мою голову приходят накуренные, видимо, мысли о том, что люди, они как туфли! Смотришь красивые, блестящие на ладном каблуке. Носишь их, носишь, а потом как противно так натрут ногу – и кидаешь в дальний угол, забывая и выбрасывая за несколько минут. А есть такие, которые ногу-то натирают, но ты их так любишь, что носишь и носишь, заклеивая кровоподтеки пластырями. Ну, и, конечно же, те, которые ничего не натирают, в которых весь мир – маленькая детская площадка, что так весело и хорошо. Эммм, тапочки, наверное….
Я идиотка, да.

От уходящего лета в наследство мне остался лишь один простой коктейль. Разглядывая его пестроту сквозь многогранность старого бокала, я вижу в нем пляжи Рио, на которых всегда тепло и многолюдно, вижу легкий морской бриз, который обжигает чье-то и без того горячее дыхание. За поворотом бокала прорисовывается снег, падающий хлопьями на ресницы, морозящий. Баланс напитка возложили на яркий лак ногтей и музыку. Музыку, без которой я начинаю задыхаться и умирать.
Я хочу лишь одного: когда ночь станет такой черной, что чужие тайны будут проплывать, держась за руки с облаками, за окном, просто подтолкни меня в этот водоворот событий, переживаний и вселенных счастья. Глупо, слишком громко моргнув, в этой почтенной обстановке я обрету саму себя, как и каждый раз, когда мы уходим гулять по крышам, балансируя над сном города, боясь разбудить его кошек.
Трогательность этого трепетного момента заключается отнюдь не в тех золотых словах, что мы говорим, друг другу, а в том, что мон ами боится историй про черный тюльпан.
А может он уже в твоем шкафу, идиот?

Жизнь оказалась сплошным спором и спортивным интересом. А страсть, периодически захватывающая нас, растопила все вокруг кроме моей до голубизны холодной крови.
Ровно год назад, с яркой улыбкой поверх белых зубов, я на один просто, ненавязчивый вопрос ответила просто и лаконично - "нет". Сломала ли я тогда свою жизнь? Глупости.
Вопрос в том, сломала ли я чью-то другую жизнь.

Потушенная сигарета между губ туда-сюда, туда-сюда.
Зарываясь в непослушную копну собственных волос, я, смело, взглянув на самую глубину глаз, гордо подняв кривоватый нос, выхожу их игры.
Французское Божоле прошлого года сбора немного вскружило голову, немного разожгло пламя в недавно потухших глазах. Ты и я, там, под светом Эйфелевой башни, танцевали несуществующий и последний в нашей жизни танец.
Я была в самом сердце Европы, разбивая каблуками уже по тысячи раз битое стекло. Я не люблю тебя. И нам тысячу раз не по пути. К счастью. Можешь плюнуть три раза через правое колено и разлюбить меня. Сделай так и забудь меня.
А то, что никто и не будет гордиться – мне плевать, миллион раз плевать. Единственный человек, чья гордость и уважение мне важно как воздух, кровь в венах, пульс в разъяренных висках, - мой отец. Мой самый лучший на свете папа, который, как и тогда, лет пятнадцать назад, берет меня за руку, переходя дорогу.

Давай отобедаем джазом, а на ужин будет легкий блюз с ярко-зеленым шарфом, м? Огненное пламя городских огней засыпает лишь под утро, когда в чьей-то маленькой, но беспокойной квартирке первая кружка смешно брякает о поддон кофеварки. Это время последних поцелуев на сводящихся мостах Петербурга, время первых аккордов секса на другом, полярном и непривычном нам континенте, время последних штрихов и мазков художников в своих полуразрушенных мансардах и лакированных студиях.
Это то самое время, которое безустанно отмеряют мои песочные часы, из которых какой-то наглец украл содержимое, прихватив мою осеннюю шляпу.
Нежно плечом к плечу, едва касаясь, рассказать всю свою жизнь за короткие полчаса, когда тайны и секреты, интриги и уловки так и витают в воздухе – только протяни руку и они все твои… Но не наглей и верни шляпу.